?

Log in

No account? Create an account

Tue, May. 17th, 2016, 06:16 pm
Затвор

Оригинал взят у tt_762 в Затвор

…Десять патронов на весь батальон,

В нашем ружьишке последний патрон, — ухмылялся Васильич, переиначивая песенку из киносборника, просмотренного ротой в Подольске. По правде говоря, Костя тогда почти всю киноленту проспал – в наряде ночью стоял, намерзся.

Песня была неплохая, но напрасно иронизировал сейчас Васильич – хотя патронов оставалось действительно десять, но это к спецоружию, а так-то в батальоне полнейший боекомплект. У самого Кости подсумки так набиты, что лежать неудобно.

— Ты не ерзай, — посоветовал Васильич, — рассупонься, да углуби нашу славную редуту.

— Землей демаскируемся, — пробормотал Костя, не испытывающий ни малейшего желания браться за саперную лопатку.


— Припорошим. И согреемся, — намекнул напарник.

Вообще-то, первым номером расчета значился именно красноармеец Константин Ольшов. Но не орать же на второго номера в поганой манере царского унтер-офицерства? Тем более, Васильич почти на тридцать лет постарше. Как ни смешно звучит – напарнику еще в дореволюционной армии довелось послужить. Что иной раз очень и очень выпирает всякими пережитками.

Костя вздохнул, поправил рукавицы и взялся за лопатку.

Противотанковый расчет прикрывал центр батальона. Кругом был ноябрьский снег с темными проплешинами, кое-где угадывались неглубокие траншеи и ячейки растянувшихся стрелков. Собственно рот здесь было две; по обоим флангам от расчета секретного оружия. Костя знал, что комбат сунул их сюда, не особо надеясь на существенную помощь малоиспытанного огневого средства. Если немцы пойдут танками, так двинут по открытому полю, что слева и справа. А расчет сидит, считай, напротив островка рощи – ближайшие осины в ста метрах. Выпирающий посреди простора полей лесок загораживает простор, за ним ни деревни, занятой немцем не видать, ни большей части танкоопасного направления. Вчера с позиции левее отражали механизированную разведку немцев и Костя бил по едва различимым бронированным силуэтам. Может и прав второй номер – напрасно расстреляли половину боекомплекта. С другой стороны, наставление четко указывает – от 1000 метров. Было меньше тысячи? Было! Попасть, конечно, сложно. Но это же не причина отсиживаться и помалкивать в тряпочку.

Каска у расчета имелась одна на двоих и сейчас Васильич наполнил ее снегом и припорашивал комки земли, разбросанные вокруг гнезда истребителей танков.

— Стихло что-то, — сказал Костя, утирая шапкой лоб и прислушиваясь.

С утра за Андроньевкой порядочно грохотало – немцы обстреливали наши позиции, потом вроде ружейная перестрелка начала нарастать, но унялось. Видимо, тоже разведка…

— Обед у германца. Все по графику, — пробурчал Васильич, тщательно выбивая нутро каски. – У них обед, а у нас еще завтрака не было. И как это называется с вашей комсомольской точки воззрения, а, товарищ Константин?

— Ты это прекрати! – возмутился первый номер. – Подвезут твой завтрак с полдником, никуда не денутся. Ты бы лучше бдительность не терял. Нельзя недооценивать фашиста! Сделает внезапный рывок и того… А у нас обзор плохой.

— Упредят соседи. Мы тут не одни, — Васильич с натугой потянул в окоп увесистое ружье. – И немец какую весточку пришлет. Громкую.

— Что ты ружью туда-сюда таскаешь? У нас сектора обстрела намечены.

— А вот зацепит бесценное оружье неразумным осколком. Да и вообще мерзнет оно там, — пояснил упертый второй номер.

— Чего ему будет? Оно железное.

Васильич только хмыкнул.

Истребителями танков напарники стали четвертого дня. Вернее, доверили новое оружие лично красноармейцу Ольшову, а Васильича уже потом присунули.

— Комсомолец? – спросил незнакомый капитан. —Образование какое?

Костя ответил.

— Из Горного института, значит? – капитан почесал переносицу. – Ну, до гор мы когда-нибудь дойдем, успеешь освоить инструмент. Забираю тебя на курсы.

— Да я лучше с батальоном, — запротестовал Костя.

— Вернешься.

Курсы действительно оказались скоротечными – трехдневными при штабе дивизии.

Стоял Костя в коротком строю, смотрел на новое оружие и сильно сомневался. Нет, объяснения звучали правильные: мощная дульная энергия, новый патрон, бронепробиваемость… Но так-то взглянешь: длинный костыль. К тому же однозарядный, хоть и называющийся «полуавтоматическим».

Патрон 14,5 действительно оказался мощным – при легкомысленном отношении отдача запросто ключицу сломает. В остальном… Красноармеец Ольшов отстрелял четыре боевых патрона, один раз даже попал в железяку, изображавшую цель. Дыры в железе образовывались опять же чрезвычайно убедительные. В общем, нужно крепче прижимать приклад к плечу, не терять хладнокровия, не ссать в шаровары, брать упреждение и помнить, что затвор может закапризничать.

На весь полк дали четыре ПТРД. За патроны Костя расписывался отдельно, их чуть ли не поштучно выдавали. Зато Васильича прикомандировали волевым устным указанием, не особо задумываясь и вникая в кандидатуру.

— Мудрят, — сразу сказал второй номер, оглядывая секретное оружие. – Жопой, не головой мудрят. Тут еще начать и кончить.

— Патрон хорош, — поспешил развеять сомнения старика Костя, уже предчувствуя, что с напарником будет непросто.

— За патрон не скажу, а вот как инструментальщик… — Васильич обидно заржал. – Это кто делал-то? Шорно-бочарный цех?

Попытки пресечь неуместную критику вооружения были безуспешны – ружье действительно оказалось не то чтобы абсолютно совершенным. Особенные хлопоты доставлял заедающий затвор. Видимо, на заводе знали, что не совсем до ума довели новую продукцию – к ружью прилагался специальный деревянный инструмент, напоминающий помесь скалки и столярного молотка. В случае саботажа затвора следовало уговорить его силовым методом.

— А еще мы стратостаты запускаем, — ухмылялся Васильич.

Никаких стратостатов лично Васильич не запускал – до войны работал он на столичном заводе имени Оржоникидзе и делал станки. Руки, конечно, трудовые, этого не отнять. И в ополчение добровольцем ушел.

…Работа лопаткой согрела, но сейчас холод вновь лез под шинель, да еще прихватывало сверху между лопаток. Костя невольно ежился.

— Предчувствие или «за так» колотит? – покосился, докуривая, Васильич.

— Я тебе сколько раз говорил – нет никаких предчувствий.

— Дожили, ни предчувствий, ни патронов, ни завтрака. Один бодрый боевой дух и остался. В животе звучные марши играет.

— Не начинай, — попросил первый номер. – Я и сам жрать хочу.

— Вот! Так и скажи. Ругнемся, да перейдем к чему дельному. Я вот все думаю – немец левым и правым флангом попрет? – Васильич вновь развязал кисет.

— Может и вообще сегодня не пойдет, — пробормотал Костя.

— Пойдет. Ты и сам знаешь. Может и без несовременных предчувствий, а сугубо прогрессивным умом. Попрет германец. Хорошо хоть затвор сделали.

Про затвор и собственные нервы Косте вспоминать не хотелось. Вспылил как мальчишка.

…Васильич исчез, как только расположились в деревушке. Заодно с секретным ружьем исчез. Костя рысил вокруг забора колхозного мехдвора, где расположился усталый второй взвод, — второго номера нигде не было. Отыскался в промерзшей мастерской: уже развел в старом ведре костерок, пристроил эту печурку на верстаке и вжикает напильником как ни в чем не бывало.

— Да ты что творишь?! – ахнул Костя. — Это же новое оружие! Запорешь! Да тебя за такое…!

«Раздетое» ружье стояло у стены, остов затвора зажат в губках тисков.

— Остынь, — посоветовал Васильич и принялся греть ладони над огнем. – Молод ты с ходу на людей напрыгивать. Башкой подумай: я вредитель, что ли? Я с металлом работал, когда тебя еще и на свете не было.

— Собери ружье сейчас же!

— Не скачи, говорю. Был бы инструмент нормальный, уже бы собрал, — второй номер потер руки и взялся за огрызок напильника.

Комсомольцу Ольшову пришлось топтаться рядом и говорить нехорошие слова.

Зря ругался. Вчера, выцеливая смутную фашистскую броню, Костя о капризах затвора и позабыл – и досылало патрон, и выбрасывало гильзу как по маслу.

— Ладно, довел ты оружие до ума, признаю, — пробурчал первый номер. – Но что ж тайком? Это не по-товарищески. Что я подумать должен был?

— Чего там думать? Стрелять меня нужно было на месте, — хмыкнул Васильич. – Сразу видно – враг народа. Ты, Костик, как увидишь кого с напильником, так и не думай – очевидный враг!

— Ты ерунды-то не говори!

Помолчали, разглядывая мрачный осинник, потом Костя примирительно сказал:

— Дали нам первые ружья. Можно сказать, экспериментальные. Да, сыроватые.

— Такая сырость, что хоть грибы в ней расти. Умом нужно думать, а не спешкой. И патроны… они же и на ощупь разнятся.

— Сам видишь, какая ситуация. В тылу что могут, то и делают.

О ситуации и первый, и второй номер знали. Ополченческая дивизия еще в июле была сформирована, один полк сгинул под Спас-Демьянском, выходила из окружения, пополнили, слили, дали армейский номер, бросали туда и сюда. Сейчас дыру у Серпухова дивизия заслоняла. Подкрепили гаубичным полком. Но где те гаубицы? Вот и получается что надежда на два пулемета, да вот этот костыль с десятком патронов.

— Ситуацию я вижу, это верно, — признал Васильич, развязывая вещмешок. – В рваных шинелях, в дырявых лаптях,

били мы немца на разных путях, как говорится. Лаптей нету, да и не надо. Ты их все равно носить не умеешь. На, вот…

Васильич очень неспешно разломил сухарь и еще более тщательно распилил перочинным ножом карамельку – видимо, дожидавшуюся в «сидоре» именно такого, крайнего, случая.

За щекой медленно таял ржаной подслащенный вкус. Ударила где-то далеко пара выстрелов, поднимались из ячеек головы насторожившихся бойцов…

— Выдержим, — пробормотал Костя. – И бронебойные ружья доведут и противотанковая артиллерия подтянется. И танков будет хоть завались.

— А я вот не стану возражать, — второй номер поправил долговязое тело ПТРа. – Народ у нас стойкий. Все сделаем. Старая армия тоже была ничего, хотя и немодно об том говорить. Только что ж это получается? Опять германец напротив нас и опять спохватились – за что не возьмись, того и не хватает? Что за поганая традиция?

— Ты не сравнивай, — неуверенно возразил Костя. – Если бы царская армия была «ничего», тогда чего ж вы Берлин не взяли?

— Очко сыграло, засомневались. Как так: снарядов не шлют, сапоги скверные, царь чудит... И начали мы озираться в праведном возмущеньи и недоуменьи. А немец то дело просек. Так что ты башкой не верти – честно смотри в сторону противника.

— Я и смотрю, ты не волнуйся, — гневно заверил Костя.

— А я и не волнуюсь. Дети у меня выросли, жена верная, да и ружье я выправил. За тебя я слегка переживаю – горазд ты патроны жечь, — второй номер подышал на затвор, вынул ветошь и принялся протирать затвор и спусковую коробку.

— Ты чего? – прошептал Костя.

— Скоро начнется. Есть такое ощущенье. Не предчувствие – в те я не верю согласно строгому приказу. Но ощущенья еще остались, нашептывают.

У красноармейца Ольшова и вправду стала стыть спина. Понятно, суеверий у Кости не имелось ни грамма, это просто шинель тонкая и пообтерлась.

— Ничего. Десять патронов имеем, согреемся, — утешил Васильич. – Есть у нас и запас прочности, поскольку мы с тобой не из непонятного говна слеплены, а из русской земли и русского металла. Нас бы в целом, дивизией и армией до ума довести, как тот затвор – вдумчиво и без спешки. С уверенностью в себе. Кстати, я тебе говорил или нет, что у нас ружье счастливое?

— Говорил. Раз пять уже.

Цифра на ружье действительно была счастливой – 000100. Да еще самовольный Васильич загладил напильником заусенцы на рукояти – теперь и взяться ловчее.

В небе засвистело, далеко за окопами бабахнуло, взлетели снег и земля.

— Вот, а ты говоришь! – оживился Васильич. – Начинает германец. Собирай барахло, чтоб под ногами не путалось. И главное, главное не забудь!

Костя поморщился, но запихнул за пояс затворную деревяшку-вышибалку. Не нужна она теперь, но раз входит в комплект оснащения, так бросать нельзя. В те дни красноармеец Ольшов старался верить в дисциплину, боевой порядок и полевые наставления, так точно и уверенно изложенные в «Памятке стрелка-бронебойщика». С картинками была памятка, что ей…

Обстрел усиливался, наша батарея начала отвечать – в районе сгинувшей за леском деревеньки отзывалось эхо разрывов. Завязывался бой…

Бой… А что бой? О боях рассказано так много, что и добавить нечего. Стреляют там и убивают. Бывает страшно, бывает, что не до страха. Тогда пошло неспешно, больше правым флангом. Бронебойщики по очереди стреляли из трехлинейки по далеким фигуркам немецких пехотинцев, иногда видимых на снегу. Где-то по той стороне поддерживали атаку и немецкие танки – порой доносился гул моторов и бабаханье пушек. Дела на правом фланге шли не очень, но терпеть было можно. Потом немец поднажал и слева… А потом прямо из осинника выперлись три приземистых пятнистых черно-белых хрени. Как там проползли – черт его знает, вроде и лесок довольно густо рос. Мелькали за поваленными худосочными стволами осин и березок фигуры немцев, застрочили автоматы…

— Твою…! – Васильич вроде бы и одной рукой перекинул навстречу танкеткам ружье.

Костя, цепенея, смотрел на врага – сейчас можно было различить и смотровую щель, и башню с двумя пулеметами, и уродливый крест на броне…

…Одну танкетку они точно остановили. Может и сама заглохла, но уж очень удобно борт подставила. Нет, точно подбили. Стрелял Васильич почти без спешки, аккуратно вкладывая снизу патрон и очень плавно досылая. Толкалось послушное ружье в плечо красноармейца, слал длинный ствол пулю с драгоценным металлокерамическим сердечником  и вовсе не нелепым казалось в тот миг новое оружие. Костя все это видел и не видел, стреляя по мелькающим у опушки немцам из винтовки и спеша запихать очередную обойму. Вывалился из башенки танка черный черт-немец, но красноармейцу Ольшову было не да него – из-за берез полосовал пулемет, и это оказалась такая неугомонная зараза…

…Потом прилетело что-то к гнезду истребителей танков. Что именно прилетело, да как взорвалось, Костя, понятно, не помнил. Вроде бы успел потянуться к откинувшемуся от ружья второму номеру, но тут до самого боль дошла…

…Очнулся, когда несли. Это же не боль была, а то запредельное чувство, когда дышишь мелко мелкими глоточками, потому что иначе... Да нет на потемневшем белом свете ничего другого. Боль, вечернее небо качается, а живот у тебя наизнанку вывернут и все кишки остались теплым рваным комком в окопе на крупных гильзах от №000100-го.

Но везуч оказался стрелок-красноармеец Костя, до санбата дотянул, и операцию превозмог. Вынули из живота два кусочка металла, да широкие щепки раздробленной ружейной колотушки. Расковыряло брюхо широко, но неглубоко. Так что польза от колотушки оказалась немалая. С плечом посложнее – там осколок кость перебил.

Выздоравливал ранбольной Ольшов, читал газеты и играл в шахматы. Тот бой вспоминал редко – для выздоровления и бодрости духа такое не особенно полезно. Тот бой батальон выиграл и позиции удержал –  раз вынесли, да и секретное ружье вроде бы рядом волокли, ругаясь на несуразную тяжесть. Васильич порой вспоминался – толковый мужик был, жаль, что подольше с ним повоевать не довелось.

Везуч был Константин, потому неизменно в госпиталь возвращался. С перерывами на разные фронты и на училище, но распорядок оказался строгим. В живот больше не прилетало, но то так зацепит, то этак… Нашивок: три красных, две желтых – считай, как на шкале термометра.

Бои, что первые, что средние, что недавние, старший лейтенант Ольшов вспоминать не любил. Война еще шла, и не воспоминания нужны были, а боевой опыт, его осмысление, что дает бойцу и командиру знания, которым и цены нет. В бронебойщиках больше побывать Ольшову не довелось, хотя воевал на Воронежском в ИПТАПе, что очень родственно. Но то уже давненько было.

Война заканчиваться не спешила, но были мы уже в Венгрии, и чувствовалось – близко! Фрицы еще упирались, контратаковали, но уже не тот гад пошел, и всякие «тигры» с «пантерами» ему не в помощь.

…Мотоцикл вихлял, скользил по разбитой дороге, из-под колес летели шмотки грязи размером с противотанковую мину. Деревни с труднопроизносимыми названиями казались на одно лицо: полусгоревшие, зачуханные, сбившиеся на карте в кучку. Старший лейтенант Ольшов в штабдиве уже бывал день назад, но то ночью, а сейчас… Проскочил, что ли?

Нет, не проскочил. Вон она, самоходка безносая, с того раза запомнилась…

В деревушке славян крепко прибавилась, пропихивались через нее батареи тяжелых минометов. Константин, выруливая между «студебеккеров», добрался до штаба. Должность у старшего лейтенанта была скромная, командовал он взводом сугубо специальным, малонаграждаемым, но напрямую штабдиву подчиняющемуся.

Мотоцикл – транспортное средство удобное, иногда незаменимое, но требующее пригляда. Старший лейтенант окинул взглядом заставленный машинами двор – никого из знакомых бойцов не наблюдалось. Стоял рядом полугусеничный бронетранспортер, возился в нем чумазый боец, пытался навести в бронетехнике порядок. Константин подошел к видавшей виды, изобильно утыканной пулеметами трофейной машине:

— Эй, земляк, присмотри за мотоциклом.

— Дык, куда там смотреть. Отъезжаю щас, — ответствовал любитель чистоты, вышвыривая к забору узел дырявой немецкой плащ-палатки с напиханными в него журналами, мятыми консервными банками, прочим мусором, и вновь поспешно скрываясь в бронированном нутре.

Старший лейтенант поднял оказавшийся среди скомканного пергамента крупнокалиберный патрон и ласково позвал:

— Боец.

Славянин оказался ушлым и в интонациях разбирающимся. Мигом возник над бортом, сделал вид, что застегивает ворот ватника:

— Я, товарищ старший лейтенант! Младший сержант Мурзликов! Ваш мотоцикл, он-то…

— Не о том речь, — Константин вертел в руках до боли знакомый тяжелый патрон патрон. – Что, товарищ Мурзликов, война оказывается уже кончилась? Пропустил я, так?

— Никак нет! Это я сослепу. Видать, приклеился патрончик…

— Может, тебе обследование на зрение пройти? На «губе», к примеру?

— Не надо, товарищ старший лейтенант. Честное слово, с недосыпу. Ночь рулил, а тут этак насвинячили, что и сидеть противно. Да и от немцев всякая дрянь осталась. Так-то – у нас вот – полный боекомплект наготове.

— Возите, значит? – Константин смотрел на ствол ПТРа, пристроенного вдоль борта изнутри.

— А как же! Запас, как говорится, не тянет…

— Ладно, бери и добром не разбрасывайся, — старший лейтенант передал бойцу обтертый патрон, и еще раз взглянул на противотанковую «удочку». Рукоять ружья блестела, отполированная мозолистыми руками многих державших ее стрелков, но еще угадывались на ней следы мелкого напильника. Кожа подушки приклада растрескалась, но еще вполне…

Номер ружья Константин смотреть не стал. Старшего лейтенанта ждали в штабе, да и вообще… 45-й год, катит на запад грозный механизм нашей армии. Механизм сложный, местами грубоватый, но доработанный до совершенства. С тяжелыми минометами и легкими пистолетами-пулеметами, с идеальной системой управления артогнем и толковой инженерной разведкой. Но и слабенькие ПТРы в запасе имеются. На всякий случай. Ну и напильники, конечно, не забыты. Но главное: есть и будут толковые люди, вроде Васильича, и миллионов иных, доживших и не доживших до победной весны. До той весны, и до других времен года, что нужны для Победы. Климат у нас такой, изменчивый, но в целом здоровый.